Главы из книги «Городокское приволье». Бартули или угри

Глава 9. Бартули или угри

В огороде деда Василия жили черви-выползки, по-белорусски бартули́. В тёплые дождливые ночи они вылезали из-под земли и растягивались на грядках, принимая водные процедуры. А когда дождя не было, просто загорали под луной. Мы охотились на этих «огородных змиев» с фонариками. Такого выползка надо было схватить пальцами у головы, чтобы он не успел ускользнуть в свой подземный лаз. Мы насаживали бартулей на крючки перемётов[1] и ловили на них угрей.

Угри рождаются в Саргассовом море, а затем разносятся течением Гольфстрим по всему свету. Здесь же, в Гольфстриме, личинок отлавливают специальными тралами и продают для зарыбления[2] водоёмов в разные страны. В течение девяти — двенадцати лет угри жируют и нагуливают вес по морям и океанам, а затем возвращаются на свою родину — в Саргассово море, чтобы погибнуть после единственного в жизни нереста[3].

В шестидесятые годы сотни миллионов личинок угрей были запущены в разные водоёмы Советского Союза, в том числе в озеро Ло́свидо. Неподалёку от Городка притаилось озеро Перви́ще, которое соединяется ручейком с огромным Лосвидом. Однажды по весеннему разливу в Первище зашло немало угрей, корма тут было предостаточно, и «змеерыбы» стали быстро жиреть.

На Первище мы ловили перемётами довольно крупных угрей, но такая рыбалка была не по мне. Ведь для того чтобы взять двух-трёх угрей, требовалось поймать уйму бартулей и наживить сотни крючков, на что порой уходила целая неделя. Так что радостная рыбалка превращалась в изнурительную работу. Но вскоре дед Василий сконструировал свой станок для перемёта. На барабан наматывалась леска с уже насаженными на крючки выползками, которые закреплялись в поддоне с песком и жили там по нескольку суток. На рыбалке этот станок размещали на корме, и перемёт сам разматывался от движения лодки. Я потихоньку грёб, а дед подвешивал на леску грузики. Теперь снасти выставлялись за каких-то полчаса. И я повеселел…

Попавшись на крючок, угорь бешено извивается под водой, наматывая на себя леску с кучей водорослей, и нередко рвёт поводок или ломает крючок. Если же удается втащить угря в лодку, он скользит по её днищу, как змея, пытаясь зацепиться хвостом за борт и вывернуться обратно в озеро. В лодке его невозможно удержать голыми руками, здесь требуются специальные ежовые рукавицы[4]. При этом угорь норовит укусить рыбака за руку своими острыми зубами. Но мы научились молниеносно подсачивать угря и, не вынимая из подсачека, отправлять в рыбный мешок.

Дома Василий Ильич тщательно, до полной белизны, чистил морских «змиев» от мелкой чешуи, просаливал и коптил. Копчёный угорь — это настоящий деликатес. В дедовой кладовке рядом с домашними колбасами всегда висели жирные двухкилограммовые угри холодного копчения.

Про угрей ходит немало россказней и небылиц. Подвыпившие рыбаки уверяли, что в ночные бури эти «змее­рыбы» заползают по мокрой траве в огороды, чтобы полакомиться горохом. Наслушавшись подобных баек, я любил представлять, как угри встают на хвосты и острыми, как бритва, зубами откусывают гороховые стручки…

На берегах озера Первище раскинулись бескрайние колхозные поля, но горох рос лишь у деревенского кладбища. И хотя от воды до него было около километра, местные утверждали, что именно здесь нередко жируют угри. Чтобы увидеть это воочию, мы с дедом однажды просидели в горохе целую ночь. Правда, безуспешно. Но если о чём-то сильно мечтаешь, явь перемешивается с вымыслом и чувство реальности исчезает…

В ту ночь на дворе куролесила невиданная буря. Было около полуночи, когда меня разбудил дед Василий. Невзирая на страшный ливень, мы сели на велосипеды и покатили в деревню Малые Стайки на берегу Первища, чтобы подкараулить угрей в гороховых зарослях.

— Сделаем засаду поближе к кладбищу! — скомандовал дед. — Там самый крупный горох, размером чуть не с вишню.

— Но ведь от озера далековато, — усомнился я.

— В такое ненастье угрю всё нипочём, — твёрдо ответил Василий Ильич. — Проползти пару кило­метров по мокрой траве — ему раз плюнуть!

И мы схоронились под плащ-палатками горохового цвета.

Дождь лил как из ведра, но я почему-то не промокал и не мёрз. Буря была такая, как будто приближался конец света. Молнии сверкали, не переставая. Гром глухо сотрясал землю. От ночных всполохов кладбище освещалось ярче, чем днём, так что были видны все могилы. Мне казалось, что в такую ночь не только угри встанут на хвосты, но и мертвецы поднимутся из-под земли: «А как глянул в стороны — и-и, гроб с покойничком летает над крестами! А вдоль дороги мёртвые с косами стоят! И тишина! . .»[5]

Но дед Василий не обращал на кладбище никакого внимания. Он чутко вслушивался в рыдания ночи. «Что можно услышать при таком шуме ветра, грохоте грозы и скрипе деревьев?» — думал я.

И тут Василий Ильич срывающимся голосом прошептал:

— Тише! Они идут! . .

— Кто? Мертвецы?! — вздрогнул я.

— Да нет, угри! . . — одними губами, беззвучно ответил дед.

— Какие ещё угри?!

Я застучал зубами от страха и чуть не пустился наутёк. Но тут увидел, как со всех сторон к зарослям кладбищенского гороха сползаются гигантские угри. Это так поразило меня, что я враз забыл о мертвецах.

— Дедушка, они сейчас встанут на хвосты?

— Смотри в оба…

Молнии вспыхивали одна ярче другой, словно над кладбищем раскачивался исполинский прожектор. Дождь превратился в настоящий водопад, мне стало казаться, что начинается всемирный потоп. И вдруг угри, как по команде, встали не на хвосты, а на головы. Они наклоняли стебли гибкими хвостами и с хрустом отгрызали стручки. В мгновение ока угри наоткусывали громаднющий гороховый стог и дружно принялись его пожирать. При этом горошины лопались, словно электрические разряды.

Я уже собирался наброситься на добычу, но тут вспомнил, что мы не взяли с собой ни мешков, ни подсачка, ни ежовых рукавиц.

— Эх, надо было в горохе перемёты поставить, — посетовал дед.

— И угри клюнули бы на бартулей прямо на берегу? — удивился я.

— Да нет, это бартули клюнули бы на угрей.

— Это как?!

— А вот сейчас увидишь! — Василий Ильич весело подмигнул мне и продекламировал:

Чтобы в дом пришли угри,
Нам помогут бартули.

И тут произошло что-то совсем уж несусветное: из-под земли выползло бесчисленное бартулиное войско. Угри были намного крупнее и значительно сильнее выползков, но черви наступали сплошной червячной стеной. Не выдержав бартулиного натиска, «змеерыбы» в панике отступили.

А навстречу им, словно Ноев ковчег, плыл по дождевому разливу наш уютный дом. Он изменился до неузнаваемости и теперь напоминал то ли рыболовный трал[6], то ли огромную мерёжу[7]. Окна его были широко распахнуты, а двери открыты. Угри как угорелые ринулись к дому и набились в него словно сельди в бочку.

— Вот это улов! — восхитился я. — Только как же мы их всех перечистим и закоптим?. .

Внезапно мои размышления прервал сухой треск. Я оглянулся и увидел, что со всех сторон к нам слетаются шаровые молнии. Они были разной величины и формы — от круглых до цилиндрических. Шары эти завораживающе переливались и угрожающе потрескивали, словно электромагнитные разряды на клетке Фарадея[8].

— Бежим! — схватил меня за плечо дед. — Этот рой нам не одолеть!

Солнце стояло высоко над двором. Дед Василий тряс меня за плечо, пытаясь разбудить:

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела![9]

Я никак не мог проснуться и в мыслях всё ещё блуждал между бартулями, угрями и шаровыми молниями. Но запах яичницы-глазуньи с жареной ветчиной быстро вернул меня на землю…

За завтраком я то и дело поглядывал на деда Василия: помнит ли он о нашей ночной вылазке? Видя моё необычное поведение, Василий Ильич спросил:

— Что ты смотришь на меня, как баран на новые ворота?

И тогда я напомнил ему события минувшей ночи. Дед Василий хитро подмигнул мне и продекламировал:

Чтобы в дом пришли угри,
Нам помогут бартули.

Это окончательно убедило меня, что сон мой был наяву. Вот только я не досмотрел его до конца и потому не знаю, кто же победил в той битве — бартули или угри…