Главы из книги «Городокское приволье». «Я люблю тебя, жизнь»

Глава 7. «Я люблю тебя, жизнь»[1]

«Если вы делаете что-то прекрасное и возвышенное, а этого никто не замечает — не расстраивайтесь: восход солнца — это вообще самое прекрасное зрелище на свете, но большинство людей в это время ещё спит», — сказал как-то Джон Леннон.

Стоит солнцу показаться из-за горизонта, что есть мочи запевают птицы и начинается бешеный клёв рыбы. Поэтому я старался проснуться как можно раньше. Когда это удавалось, я встречал восход с удочкой в руках, и, чтобы разогнать остатки сна, тихо напевал:

Я люблю тебя, жизнь,
Что само по себе и не ново,
Я люблю тебя, жизнь,
Я люблю тебя снова и снова.

На берегу омута, под затопленным кустом, хотелось поймать язя, головля, ельца или окуня. Но вместо них клевала уклея, пескари, склизи и сморда.

Затянутая туманом, река парила. Даже если рыба не клевала, я чувствовал себя как в раю и — сам того не зная — наполнялся Ветром Радости. Простояв пару часов на речке, к удивлению взрослых, без улова домой я не возвращался.

После ленинградской коммуналки дом деда казался мне огромным, хотя был всего сорок восемь квадратных метров. И в доме этом рассвет за рассветом, закат за закатом встречали со мной дед Василий, бабушка Ольга и прабабушка Ирина Егоровна[2]. Так как я вырос в Белоруссии, то до сих пор иногда путаю ударения.

Я был не очень послушным, зато чрезвычайно самостоятельным мальцом — чего-чего, а упрямства мне было не занимать — и, как все дети, порой любил покапризничать. Василий Ильич, как правило, не обращал на это внимания и лишь приговаривал:

— Если ломать упрямство в детстве, то может сломаться и характер.

Но однажды «личность моя» так развыпендривалась, что бабушке Ирине Егоровне пришлось подвергнуть меня «народному лечению» — бесконтактной порке. Я был посажен под «грохот» — большое железное корыто, по которому бабушка ритмично ударяла розгами и в такт приговаривала:

— Бязурник[3] ты несчастный! Не упируй! . .[4] Не упи­руй! . . Не упируй! . .

После этого своеволие моё заметно уменьшилось.

Дед Василий учил меня ловить рыбу и понимать мир природы. Папа Игорь — писать стихи. Мама Дина — рисовать церкви и слушать музыку. Мама Оля с детства прививала любовь к порядку, а бабушка Ирина уводила в мир сказки.

Сказок было много. Летом они читались на высоком крыльце нашего дома, а в долгие зимние вечера — возле залитой огнём печки-голландки. И сегодня, глядя на мерцающие угли, мне вновь хочется слушать о Кощее Бессмертном и Бабе-яге; о Василисе Прекрасной и трёх всадниках, белом, красном и чёрном; хитрой лисице; о Коньке-Горбунке; Чёрной курице и городке в табакерке; о Щелкунчике, вступившем в бой с армиями мышиного короля; о Калифе-аисте и Маленьком Муке; о Русалочке и Снежной Королеве…

Сказочными были и шоколадные наборы, которые присылала мне из далёкого города на Неве мама Дина: «Сказки Пушкина», «Аленький цветочек», «Иван-царевич и серый волк»…

О, незабываемые тихие вечера, когда день в окне на глазах переходит в сумерки, а потом в ночь: точно капля фиолетовых чернил растворяется в оконном проёме, сначала едва-едва, а потом — до густоты и цвета в чернильном пузырьке… О, сладостная неторопливость, казалось, бесконечной жизни…

Как-то я допоздна зарыбачился на своей милой речке, и в доме уже зажглись окна. Я вбежал со словами: «Немедленно погасите свет, а то мне поздно будет гулять!». И когда по моей просьбе выключили свет, от радости я запел — я люблю тебя, жизнь…